Для тех, кто хочет верить разумно
Киевская Русь > Разделы сайта > Библеистика > Библия и читатель ХХI века

Библеистика

Библия и читатель ХХI века


…Приготовьте путь Господу,
прямыми сделайте стези Ему.

Евангелие от Марка, 1:3

Христос однажды сказал: “как было во дни Ноя, так будет и во дни Сына Человеческого: ели, пили, женились, выходили замуж, до того дня, как вошел Ной в ковчег, и пришел потоп и погубил всех” (Евангелие от Луки, 17:26). Людям свойственно замыкаться в рамках привычных понятий, узкого круга общения, повседневной рутины и упорно не замечать, что происходит вне этого круга. Это свойство не чуждо и церковным людям: они обычно полагают, что заведенный порядок вещей установлен раз и навсегда, что всякий верующий должен во всем походить на них самих, а если он вдруг не похож, то это досадный недостаток, который может и должен быть преодолен. Но приходит День Сына Человеческого, и все привычные понятия оказываются перевернутыми, а мы – в очередной раз не готовыми к его приходу… И только пророческие предостережения напоминают нам: будьте готовы к неожиданному сами и готовьте путь для Господа.

Что
для христианина может быть незыблемее Священного Писания? Его текст не
изменялся много веков. Но, изучая текст, мы не можем забывать о контексте. А
сегодня Писание, хотим мы того или не хотим, ставится в несколько иной
контекст, чем прежде. Не меняется Писание, не меняются задачи христианского
делания, но все стремительнее меняется мир, в котором мы живем. А значит, могут
и должны изменятся формы нашего поведения, нашего бытия в этом мире.

В
этом году в день, когда праздновалась память Отцов шести Вселенских соборов, я
слышал на утрени в храме посвященный им канон. Меня поразило одно
обстоятельство: когда-то он был написан, чтобы просвещать церковный народ. Он
полон тонкого богословия и изящной полемики с еретиками, но кто из молящихся
сегодня способен в этом разобраться? Только тот, кто и так прекрасно знает
историю христианской догматики. Все остальные едва ли способны отличить
савелиан от македониан и Ария от Диоскора.

Это
отнюдь не значит, что богословие Отцов утратило свою актуальность. Но
изменилась последовательность действий и их содержание: когда-то человек шел в Церковь,
слышал текст богослужения и проповеди, и так узнавал о вере Церкви. Наш
современник, если желает узнать об этой вере, пойдет скорее в книжную лавку или
библиотеку в поисках литературы, которая поможет ему понять богослужебный
текст. Вера остается неизменной, компоненты христианской жизни – все те же, но
с переменами в окружающем мире меняется их функциональное соотношение. Когда-то
богослужение помогало понимать труды богословов, сегодня – книги богословов
помогают понимать богослужение.

Подобным
образом и способы обращения верующего к Библии изменялись в течение веков, а
точнее сказать – в любой момент времени бывали неодинаковыми, хотя сама Библия
никогда не утрачивала центрального места в жизни христианских и иудейских
общин.

Два подхода к священному тексту

Средневековые
издания Библии (в особенности еврейские) часто выглядели так: в центре помещен
текст самого Писания, а вокруг него – несколько слоев толкований и
комментариев. Подобным образом выстроено и богослужение, причем не только
православное: оно соткано из библейских цитат и образов, но цитаты и образцы
начинают жить своей жизнью, вне своего изначального контекста. Еще раз вспомним
о таком гимнографическом жанре, как канон – все девять его песней основаны на
библейских сюжетах, но говорят они о чем угодно, только не о самих этих
сюжетах. Поэтому самым распространенным, самым необходимым видом библейских
изданий в Средневековье были издания богослужебные, предназначенные для чтения
в Церкви. На втором месте по распространенности стояли толковые издания книг
Библии, в которых текст сопровождался святоотеческими комментариями. А простые
“четьи” Евангелия, которые христианин брал в руки и читал как обычную книгу,
встречались реже всего. Надо ли напоминать, что сегодня ситуация изменилась
кардинальным образом?

В
практической своей жизни человек соприкасался не с самим Писанием, а с взятыми
из него богослужебными образами и цитатами, толкованиями, аллегорическими
объяснениями. Библия оставалась основой для этих толкований, но они уже
начинали жить собственной жизнью и порой заслоняли с собой Библию. Вспомним
историю о бродяге в дореволюционной России, который убил проходившую мимо
девочку и забрал у нее корзину с продуктами. Хлеб он съел, а яйца не тронул,
потому что был постный день. Предание (пусть даже в высшей степени достойное,
как, например, обычай поститься по средам и пятницам) заслонило прямую заповедь
Писания “не убий”. Сегодняшний бродяга может быть склонен к убийству ничуть не
меньше тогдашнего, но вот по средам и пятницам он уже не постится, он уже вырос
вне “бытового православия”.

Именно
против такой подмены ополчились когда-то реформаторы. Лютеровский принцип “Sola Scriptura”, краеугольный
камень протестантизма, согласно которому только Писание может быть источником
вероучения, был реакцией на искажения в церковной жизни, в защиту которых
всегда находились отдельные цитаты из Отцов или давних соборных определений.
Лютер, по-видимому, не призывал вовсе отказаться от Предания, изначально он
лишь хотел выстроить определенную иерархию ценностей, при которой никакой набор
цитат не мог бы опровергнуть ясных слов Писания. Изначальный пафос реформаторов
– “не заслоняйте прямую заповедь Писания преданиями старцев!” – почерпнут из
Евангелия, а значит, близок и всякому христианину. Но со временем оказалось,
что “бытовой протестантизм” вместе с водой выплеснул и ребенка. Предание Церкви
постепенно было вытеснено частными и противоречивыми преданиями отдельных
группировок и направлений.

Если
Писание, как в протестантизме, вынимается из контекста Предания, значит, оно
должно стать исчерпывающе понятным само по себе, без каких-либо дополнительных
разъяснений. Для того, чтобы из Писания выводить ясную, непротиворечивую и
однозначную систему вероучительных догматов, сам корпус текстов Писания должен
быть приведен в соответствующее состояние. Каждому слову и выражению должен
быть придан только один, строго определенный смысл.

К.С.Льюис
в свое время писал[1], что
главному богослову Нового Завета, апостолу Павлу промыслительно не был дан дар
систематичности, чтобы мертвая схема не подменила собой Жизни. Но в изложении
профессоров систематического богословия Павел становится одним из них самих.
Неудивительно, что в разных школах за основу берутся разные грани Павлова
богословия, и в результате получается множество несовместимых друг с другом
схем. К.С. Льюис приводил удивительный пример – Филиппийцам 2:12-13: “Итак, возлюбленные мои … со страхом и трепетом совершайте
свое спасение, потому что Бог производит в вас и хотение и действие по Своему
благоволению”. Если взять первую часть этого выражения, получится, что человек
спасается сам, своими усилиями (крайнее пелагианство), если взять вторую –
получится, что человек лишь игрушка в руках Бога, Который Сам выбирает, спасти
его или нет (крайний августинизм). Но Павел соединяет эти две крайности, умеряя
одну другой и оставляя читателю решать – как именно сочетать их. Так возникает
пространство интерпретации, и, разумеется, разные богословские школы осваивают
это пространство по-разному.

Итак,
мы видим два способа восприятия Писания, которые во многих отношениях
противоположны друг другу. Сильно упрощая, можно описать их следующим образом.
Первая модель, ориентированная прежде всего на мифологическое мышление (в этом
термине нет ничего уничижительного!), была характерна для Средних веков. Ее
можно условно назвать символической – Библия есть прежде всего
сокровищница идей, образов, понятий, к которой верующий обычно обращается не
напрямую, а через церковное Предание. Дословное значение библейского текста не
так уж и важно, гораздо важнее – способность этого слова стать символом,
иконой, окном в вечность здесь и сейчас. Именно такое отношение к Библии
встречаем мы у великих богословов первых веков: Оригена, Каппадокийских
святителей, Иоанна Златоуста. Но корни его – уже в Евангелии, где ветхозаветные
пророчества истолковывались в их приложении к совершенно иной ситуации – так,
слова пророка о рождении младенца Еммануила прилагаются к рождению Иисуса
(Матфей, 1:23). Формально два имени не совпадают, но совпадает их смысл – “с
нами Бог” и “спаситель Господь”.

Другую
модель можно назвать догматической, и она характерна для Нового времени
с его ориентацией на научное мышление. Согласно ей, Библия есть прежде всего
собрание вероучительных истин, к которому верующий приступает как богослов,
ищущий однозначных ответов на ключевые вопросы бытия, прямого руководства для
повседневной жизни. Здесь, напротив, любая многозначность, недосказанность,
любое буквальное несовпадение – недостаток, от которого надо избавляться,
выискивая с помощью проверенных методик изначальное, самое точное значение
текста. Как уже было сказано, этот подход был востребован богословами
Реформации и широко развился в протестантизме, однако и он коренится в Библии,
и он знаком Отцам. Когда апостол Павел цитировал слова Бытия “Поверил Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность”
(Римлянам, 4:3), он оперировал не аллегориями, но терминами, и скрупулезно
разбирал, как относятся друг ко другу два этих понятия, вера и праведность,
каково их точное содержание и значение.

Два
подхода необходимо дополняют друг друга, проблемы возникают лишь там, где один
начинает вытеснять другой. Собственно,
еще на заре христианства спорили между собой александрийская и антиохийская
школы толкователей Священного Писания. Первая стремилась интерпретировать все
эпизоды Библии аллегорически, видя в них указание на духовные сущности, тогда
как вторая отдавала предпочтение историческому методу и воспринимала библейские
повествования прежде всего как описание реально происходивших событий. На заре
Средневековья безусловную победу одержали александрийцы – сегодня едва ли кто
может вспомнить толкователей-антихохийцев, тогда как аллегория и родственная ей
типология стали осноывными методами святоотеческой экзегезы.

Но
маятник имеет свойство раскачиваться, и в новое время библеистика как научная
дисциплина решительно отказалась от аллегорического метода. Напротив, она взяла
на вооружение исторический подход. В девятнадцатом веке, да и в начале
двадцатого, библеисты понимали свою задачу как по возможности более точное и
полное описание событий, произошедших в Палестине и окрестных странах много
веков назад. Сама Библия становился в их глазах прежде всего, если не исключительно,
источником по истории Израиля.

Надо
ли еще раз отмечать, что оба подхода имеют свое основание в самой Библии? Да,
автор Псалтири видел в своей книге неисчерпаемую сокровищницу символов, но
повествователь книг Царств писал прежде всего историю своего народа. Что
объединяет оба вида книг, и как воспринимается это единство на пороге третьего
тысячелетия – об этом мы поговорим несколько позже.

Попутно
стоить отметить, что для обоих подходов, символического и догматического,
особой ценностью обладает перевод Библии, максимально близкий к дословному.
Если ценнее всего образы и символы, то утрата даже внешнего облика слова может
обесценить перевод; если важны точные догматические формулировки, то любое их
изменение может привести к искажению богословской системы.

Впрочем,
в последние полвека второй подход в “миссионерском варианте” породил идеологию
“смыслового перевода”: главное – передача смысла, а форма текста не имеет
существенного значения. Один из идеологов такого перевода, Юджин Найда,
сравнивал перевод Библии с переводом инструкции для летчиков: неясность в
тексте, которая повлечет за собой неправильные действия пилота или,
соответственно, новообращенного христианина, может стоить жизни ему и тем, кто
от него зависит. Только в случае с христианином это будет уже жизнь вечная…
Разница между Библией и технической инструкцией, впрочем, слишком очевидна,
чтобы нам надо было подробно останавливаться сейчас на этом примере.

Но
только ли два подхода возможны?

Сегодняшний читатель и Библия

Что
происходит сегодня, когда человек открывает Библию? Каков он, сегодняшний
христианин, или, может быть, ищущий человек, который хочет познакомиться с этой
великой Книгой? Куда обращается он в поисках информации, как воспринимает ее?

Прежде
всего, сегодня люди стали читать. Пару столетий назад немыслимо было
представить себе простолюдина (не монаха, не ученого, не аристократа), который
регулярно читает что-то не по необходимости, а из интереса к предмету чтения.
Это изменило и отношение человека к книге, особенно в либеральном обществе.
Книжный рынок – не просто место, где издательства соревнуются ради денег
читателя, но скорее место, где авторы соревнуются ради времени и внимания
читателя. И читатель привык к такому соревнованию, он взвешивает, на что
потратить время и силы.

Я
помню рассказ одной простой женщины, которая захотела узнать о вере христиан и
раскрыла Новый Завет. Вполне естественно, она начала с длинного родословия в
Евангелии от Матфея: «Авраам родил Исаака; Исаак
родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его…». Женщина возмутилась:
«Что за чушь в вашей Библии написана, мужики у вас рожают! А мы, бабы, на что?»
И не стала читать дальше. Наверняка не только слово “родил” встало препятствием
меж ней и Благой Вестью, неправота ее очевидна, но для меня этот эпизод стал
настоящим открытием: вот, оказывается, до какой степени мы отвечаем за сам
выбор слов, которым говорим о Боге! То ли дело двести лет назад, когда
крестьянка просто не имела никакого другого доступа к Благой Вести, кроме
церковной проповеди, и ей не из чего было выбирать. Может быть, весть о том,
что «Авраам родил Исаака», смущала ее не меньше, но ей просто приходилось это
принять как факт.

Сегодняшний
наш читатель стал не только читать, но и смотреть телевизор, гулять по
интернету, получать электронные письма, голосовые и текстовые сообщения на
мобильный телефон. Один из московских операторов мобильной связи предлагает
новую услугу: трансляцию магнитофонной записи ответов священника на различные
духовные (и не очень духовные) вопросы. В церковь сходить недосуг, а к
духовности хочется приобщиться… Информационная революция меняет отношение
человека к тексту, приучает его к лозунгу “customize information”: выбирай то, что тебе по
вкусу, в той форме, которая тебе удобна и приятна.

Влияет
ли все это на восприятие нашим читателем Библии? Может быть, и не должно
влиять, но влияет. Возникает и растет спрос на увлекательную, актуальную,
художественную форму представления библейского материала. Расширяется
специфический сектор «библейского рынка», где потребителю предлагаются не
только максимально понятные переводы Библии, но и «облегченные» формы: Библия в
мультиках, Библия в комиксах… Действительно, западные христианские
организации все больше поддаются логике рынка, зачастую и сами того не замечая:
нужно добиться максимального охвата, нужно донести Благую Весть до
максимального числа потребителей, а для этого – предложить им привычную,
удобную, а порой и экстравагантную форму. Осуществляются такие проекты, как
перевод Нового Завета на «упрощенный» английский и французский языки – для
эмигрантов, которые в недостаточной мере овладели языком своей новой родины, и
для тех, кто в силу необразованности или умственной отсталости не способен
читать полноценный текст.

Последнее
достижение – переложение отдельных псалмов на язык SMS, текстовых сообщений для мобильных
телефонов. Этот труд предприняла британская девочка-подросток, и к ее
произведению уже всерьез присматриваются серьезные издатели, хотя, конечно,
едва ли кто назовет такой перевод аутентичным текстом Священного Писания.

Профанация,
подделка? Зачастую именно так, но не будем торопиться с приговором. Ушедший
двадцатый век подарил миру среди прочих достижений такое чудо, как детская
литература, в том числе и христианская, и сегодня существует уже немало
вариантов библейских пересказов для детей. Их охотно читают и взрослые, которым
не по силам сразу приступить к оригинальному тексту. Самое широкое
распространение в России получила «голубая детская Библия» Института перевода
Библии (ИПБ), в котором я работаю. Она была издана на 30 языках общим тиражом
около восьми миллионов экземпляров и сегодня распространяется по благословению
Святейшего Патриарха Алексия II. Следовательно, ни
читатель, ни церковная власть не видит в упрощенном пересказе библейского
текста ничего дурного. Только необходимо отделять такие формы от Библии в
собственном смысле слова, не называя пересказ Священным Писанием.

Характерно,
что другое знаменитое издание ИПБ – репринт дореволюционной Толковой Библии под редакцией Лопухина,
вышедший в 1988 году. Одно издание – “упрощенная” Библия, другое –
“усложненная”, дополненная богословскими комментариями. Но обе предназначены
для самостоятельного домашнего чтения. Ведь именно так обычно и знакомиться
современный человек с Библией.

«Библия
принадлежит Церкви», привычно говорим мы. Это правда. Библия не упала с неба,
она была написана в Церкви и для Церкви (разумеется, и древний Израиль
христиане называют «ветхозаветной Церковью», как и иудеи видят в нем не просто
народ, но прежде всего общину верующих в Единого бога людей). Но что значит
«принадлежит»? Разумеется, не в том смысле, в каком издательство обладает
правами на публикацию сочинений автора, который подписал с ним договор. Дело не
только в том, что ни одна организация на земле не обладает и не может обладать
копирайтом на Слово Божье. Проблема еще и в том, что сегодня Церкви уже не
принадлежит большинство читателей Библии.

Некогда
изучение Писания проходило в рамках церковных учреждений – или, напротив, в
откровенной оппозиции этим учреждениям. Сегодня читатель Священного Писания
чаще всего остается с ним наедине, даже если сам он – ревностный христианин.
Домашнее чтение Библии становится составной частью православного благочестия,
но по-прежнему ситуация, когда для понимания и истолкования прочитанного
мирянин обратиться к приходскому священнику и найдет желаемую помощь – скорее
исключение, чем правило. А что и говорить о тех, кто составляет подавляющее
большинство в нашем обществе – неверующих и невоцерковленных людях? Сказать им:
«сперва воцерковитесь, а потом читайте Библию» – это был бы явный абсурд. Что
это будет за «воцерковление», если оно лишено главного в Церкви – Божественного
Откровения? Напротив, чтение Библии может и должно становится сегодня каналом
распространения Благой Вести. Люди могут с недоверием относится к Церкви,
особенно если их первый опыт знакомства с ней оказался не слишком-то удачным,
но в Библии они во всяком случае видят если не божественное Откровение, то по
крайней мере великую книгу человечества.

Мы
можем на них за это обижаться, можем пытаться им скомандовать думать и
поступать иначе. Они вряд ли послушаются. А можем мы принять эту ситуацию как
редкую и прекрасную возможность найти с нашими современниками общий язык – не
тот язык, на котором говорим мы сами и который они якобы должны выучить, если
хотят, чтобы мы снизошли до них, но тот, на котором говорят современники,
который может и должен стать проводником Благой Вести.

Итак,
наши современники привыкли читать литературу. А можем ли мы сказать, что Библия
– тоже литература? Да, разумеется, мы помним, что Библия – гораздо больше, чем
литературное произведение или памятник культуры, но уж во всяком случае она
никак не меньше этих определений. Полезно бывает напомнить, что Христос – не
только воплотившийся Бог, но и совершенный Человек, сын плотника и житель
Назарета, и мы не погрешим, если скажем об этом. Точно так же мы не погрешим,
если покажем современному читателю, что Псалтирь, помимо всего прочего –
прекрасный поэтический сборник, а книги Царств – занимательная историческая
хроника.

Библия как литература?

Итак,
сегодня все шире распространяется и третья модель отношения к библейскому
тексту, хотя и две прежние, о которых мы говорили выше, никуда не исчезли и
едва ли могут исчезнуть. Условно можно назвать этот подход текстуальным
– Библия есть прежде всего текст, который может и должен быть прочитан, подобно
прочим текстам, в своей целостности и полноте. Понимание этого текста в
значительной степени зависит от самого читателя, но это совершенно не
обязательно значит, что сам текст лишен сколь-нибудь конкретного смысла (как
утверждают некоторые постмодернисты). Есть смыслы конкретные, однозначные, не
поддающиеся перетолкованию (на них опирается догматический подход), и есть
область смыслов множественных, сложных, ассоциативных (в них черпает свой
материал подход аллегорический). Но все эти смыслы неотделимы и от формы
текста, укорененной в своем времени и пространстве, во многом отличных от
времени и пространства читателя. И для такого подхода особой ценностью обладает
перевод художественный, призванный передать не только “букву” текста и его
“дух”, но и его красоту, его душу. Такому переводу читатель может радоваться
просто как красивому и звучному тексту на его родном языке. А если этого не
произойдет, мы рискуем потерять его внимание прежде, чем он что-то поймет в
этой книге.

Но это не просто эмпирический опыт современности – такой подход
встречаем мы и в самой Библии. В книге Деяний (8:26-40) мы встречаем эфиопского
евнуха, который читал в дорого книгу Исайи, как мы порой читаем в транспорте
художественную литературу или прессу. Мы даже не знаем точно, принял ли он
обрезание, соблюдал ли Моисеев закон – то есть был ли он, говоря современным
языком, “воцерковлен”. Навстречу ему вышел апостол Филипп, который разъяснил мессиански
смысл пророчеств, тем самым приведя евнуха к вере во Христа. Его встреча с
библейским текстом стала прологом для его обращения в христианство, но началась
она вне стен Церкви, и проповедь Филиппа, возможно, не была бы успешной, если
бы она не опиралась на встречу читателя с текстом.

Такой подход
укоренен и в святоотеческом богословии. Ведь если мы попробуем взглянуть на
Библию глазами богослова, нам неизбежно предстоит вспомнить о халкидонском
догмате, которым Церковь в свое время описала главного героя этой книги –
Иисуса Христа – и который сохраняется сегодня у всех основных конфессий. И
тогда мы можем сказать, что Библия есть книга богочеловеческая, в которой
божественное и человеческое начало соединены неслитно и нераздельно. Как и
бывает обычно в богословии, эта точка зрения занимает срединное положение между
некоторыми крайностями. Для одних Библия казалась слишком священной, чтобы
подходить к ней с земными мерками, для других Библия в ее нынешнем виде была
слишком недостоверным источником и нуждалась прежде всего в анатомическом
расчленении. Одни, называя ее словом Божьим, отказывались видеть в ней
человеческое слово; другие, напротив, полагали, что она есть лишь несовершенная
человеческая оболочка, вместившая слово Божие в искаженном виде – ветхая
одежда, которую можно и нужно отбросить в поисках подлинного слова. Кто искушен
в святоотеческом богословии, без труда увидит здесь некую аналогию с
монофизитством и несторинаством, двумя учениями, которые были отвергнуты
Церковью как ереси.

Итак, современная
библеистика все больше внимания обращает на текст как таковой. Все дальше
отходит она от былых споров между фундаменталистами, настаивавшими на
однозначно-дословном истолковании каждого слова, и либеральными теологами,
стремившимися отбросить это слово в поисках реконструируемого исторического
факта. Библеисты все более проникаются той идеей, что сама попытка установить
раз и навсегда однозначное соотношение между словом и фактом по сути бесплодна
и методологически ошибочна, что задача ученого – исследовать текст в его
целостности и полноте, а не занимать безнадежную круговую оборону вокруг каждой
его буквы, как это делали фундаменталисты, и не расчленять его на
гипотетические прото-элементы в не менее безнадежных поисках утраченного
времени, как это делали либеральные «библейские критики».

Обращаясь к
тексту, современная библеистика все чаще анализирует Библию при помощи
стандартных литературоведческих методов. В современной западной библеистике на
смену направлениям под звучными названиями source criticism, redactional criticism
и т.д. приходит literary criticism[2].
Нетрудно заключить из названий самих методов, в чем заключается кардинальное
различие между ними: первые заинтересованы в предыстории текста,
последний – в тексте как таковом.

Литературный
анализ Библии и, соответственно, литературный ее перевод можно было бы назвать
новыми методами, если бы сам подход не состоял в применении к Библии
стандартных методов, хорошо всем знакомых и доказавших свою эффективность. Вот
как определил это направление один из наиболее убежденных его сторонников, Р. Олтер:
«Под литературным анализом я имею в виду тщательное и всестороннее изучение
языка в его художественном употреблении. Сюда относятся комбинации идей,
условности, настрой, звучание, образность, синтаксис, нарративные стратегии,
композиция и многое другое; иными словами, речь идет о наборе исследовательских
приемов, с помощью которых изучалась поэзия Данте, пьесы Шекспира и романы
Толстого [3]».

Иначе говоря, современный библеист утверждает: как ни относится к
Божественной стороне Библии, человеческая ее сторона прекрасна и достойна
нашего внимания.

Пример литературного анализа

Разумеется,
здесь будет уместно привести пример такого подхода. Его можно позаимствовать из
работы уже упоминавшегося автора, Р. Олтера “Искусство библейского
повествования”[4].

Олтер обращает внимание читателя
на 38-ю главу книги Бытия. Только что, в 37-ой главе, говорилось о том, как
братья хотели убить Иосифа, но, в конце концов, продали его в рабство, а отцу,
Иакову, предъявили одежду, вымазанную кровью козленка. История Иосифа только
началась. И вдруг, на самом трагическом месте, повествователь предлагает нам
совершенно другой сюжет. Иуда, один из
старших братьев Иосифа, теряет двух своих сыновей, которые поочередно были
замужем за одной и той же женщиной, Фамарью. Согласно закону левиратного брака,
третий сын должен был взять ее в жены, но Иуда отсылает ее прочь. Тогда она,
улучив момент, претворяется придорожной блудницей, и Иуда «входит к ней». В
качестве залога он оставляет печать и посох, но друг, которого Иуда посылает к
блуднице с козленком в качестве гонорара, не может ее найти, и вещи Иуды
пропадают. Тем временем он узнает, что Фамарь беременна и хочет ее убить. И тут
она предъявляет ему вещи для опознания. Иуде приходится признать правоту
Фамари.

При чем
здесь эта история? Ведь в 39-ой главе мы снова встречаем Иосифа, на сей раз уже
в Египте. Сторонники «исторической критики» видели здесь лишь случайное
нагромождение материала, руку неумелого редактора, который «вклеил» вставной
эпизод, не задумываясь о цельности произведения. Но Олтер отмечает совпадение
мотивов и даже мелких деталей в двух повествованиях. Они действительно на
первый взгляд совершенно несхожи, но внимательное чтение позволит нам найти
немало общего между двумя сюжетами:

Иосиф и его братья

Фамарь и Иуда

Иаков любит Иосифа больше
остальных сыновей, что вызывает зависть братьев.

Иуда любит сыновей и потому
отказывает Фамари в законном браке со своим младшим сыном.

Сыновья Иакова предъявляют ему
одежду Иосифа (со словами хакке́р-на, дословно «опознай»), и тот
опознает ее.

Фамарь предъявляет Иуде его
собственные вещи (со словами хакке́р-на), и тот опознает их.

Иуда с братьями обманывает
своего отца Иакова, вымазав кровью козленка одежду Иосифа, предмет его былой
гордости.

Фамарь обманывает своего
свекра Иуду, потребовав у него в залог за козленка его печать, перевязь и
посох, т.е. знаки его достоинства.

Иосифа сначала хотят убить, но
потом оставляют в живых.

Фамарь сначала хотят убить, но
потом оставляют в живых.

Сходство этих двух историй было замечено
давно. Полтора тысячелетия назад автор мидраша “Берешит Рабба” (84:11,12) [5]
писал: «Святой, будь Он благословен, сказал Иуде: ты обманул своего отца при
помощи козленка. Фамарь обманет при помощи козленка тебя самого… Ты сказал
своему отцу: “опознай!” Фамарь скажет “опознай!” тебе самому». Что объединяет в
данном случае автора мидраша и современного ученого – это отношение к тексту
как к единому целому, в котором различные элементы соединены не хаотичным и
случайным образом, а с определенной целью. Автор мидраша рассмтраивает текст
глазами богослова и моралиста, а ученый – глазами литературоведа, но эти два
подхода не столько противоречат один другому, сколько дополняют и подтверждают
друг друга. Впрочем, можно отметить, что сходство между двумя историями на этом
не кончается. Иуда, в частности, не только услышал слово «опознай», но и узнал
на собственном опыте, что́ значит потерять сына, причем дважды.

Вслед за
Олтером, совпадения между этими двумя повествованиями подробно исследовал П.
Нобл[6].
Он расширил поле зрения и показал, что история Фамари содержит некоторые намеки
на то, чем закончатся злоключения Иосифа. Здесь стоит привести в несколько
сокращенном виде сделанное им сопоставление:

Иосиф и его братья

Фамарь и Иуда

Братья не любят Иосифа за его
хвастовство.

Иуда не любит Фамарь, так как
подозревает, что она причастна к смерти его сыновей.

В результате братья дурно
обходятся с Иосифом, бросив его в ров и затем продав его в рабство на
чужбину. Они надолго расстаются.

В результате Иуда дурно
обходится с Фамарью, обманув ее ожидания на третий брак и оставив ее в
одиночестве. Они надолго расстаются.

У братьев возникает
потребность в хлебе, в поисках которого они приходят к Иосифу.

У Иуды возникает потребность в
интимной близости, в поисках которой он приходит к Фамари.

Внешность Иосифа настолько
изменилась, что братья его не узнают.

Внешность Фамари настолько
изменилась, что Иуда ее не узнает.

Братья пытаются расплатиться
за полученное зерно, но Иосиф не оставляет им возможности это сделать.

Иуда пытается расплатиться за
оказанные услуги, но Фамарь не оставляет ему возможности это сделать.

Иосиф, наконец, открывается
братьям.

Фамарь, наконец, открывается
Иуде.

Братья каются в совершенном
грехе и резко меняют свое отношение к Иосифу.

Иуда кается в совершенном грехе
и резко меняет свое отношение к Фамари.

У Иосифа рождается двое детей,
причем Иаков неожиданно дает благословение правой руки младшему (Ефрем, а не
Манассия).

У Фамари рождается двое детей,
причем первенцем неожиданно оказывается тот, кто вышел из утробы позже (Зара,
а не Фарес).

Различные
элементы обретают полное звучание только в связи друг с другом. Олтер отмечает,
что перекличка между историей Фамари и историей Иосифа помогает лучше
обрисовать характер действующих лиц, прежде всего Иуды, который играет ключевую
роль в обоих повествованиях. Библейский повествователь не обладал, в отличие от
современного романиста, неограниченным количеством чистой бумаги и чернил (или
сотнями мегабайт свободного пространства на жестком диске), ему приходилось быть
кратким, и в условиях этой краткости сопоставление параллельных элементов несло
на себе огромную нагрузку.

Как сформулировал это Олтер,
«библейское повествование, тщательно экономя изобразительные средства, вновь и
вновь приглашает нас задуматься о сложности мотивировок и неоднозначности
персонажей, потому что это – важнейшие грани видения человека, созданного Богом
и переживающего все радости и горести данной ему свободы… В конечном счете
именно настойчивые повторы библейского повествования столь ярко высвечивают
перед нами неизбежное противоречие между человеческой свободой и божественным
замыслом»[7].

Но что добавляет это исследование
к нашему пониманию Библии как Священного Писания? Конечно, ученые показывают
нам, что книга Бытия – не просто «склад» разнородных фольклорных преданий, как
это часто представлялось библейскими критикам рубежа XIX – XX веков. Конечно, они убеждают нас, что автор(ы) книги Бытия
был(и) мастерами художественного слова. Но это все ценно скорее для неверующего,
т.к. верующий и без того достаточно уважает Слово Божье.

Для
верующего читателя литературный анализ раскрывает богословие Библии. Ведь
Библия – Священная История, а не сборник догматов и наставлений о вере. Да, в
ней есть и Закон, и наставления, но главная ее форма – историческое
повествование об избранном народе (Ветхий Завет), о Христе и Церкви (Новый
Завет). На главные вопросы нам отвечают прежде всего повествования. Сперва мы
читаем о том, как именно Бог сотворил небо и землю, и лишь много позже – редкие
и довольно скупые описания Единого, всеблагого и всемогущего Бога. Сперва мы
знакомимся с историей жизни Иисуса из Назорета, и лишь потом – с несколько
туманными и сложными для восприятия богословскими формулировками Павла из
Тарса. Без первого второе просто было бы лишено всякого смысла.

Вот почему
так важно всматриваться не в отдельные цитаты, в которых заключена «мораль», но
в самую плоть библейских повествований. И история Фамари учит нас, что порой и
крайне сомнительные с нравственной точки зрения поступки, даже явные грехи,
могут быть направлены Богом к исполнению Его благого замысла, если человек
стремится предать себя Божьей воле. Мы видим, что беды и мучения приходят к
человеку не бессмысленно, и не в качестве механического «возмездия» за
совершенные им грехи, но ради его восхождения к тем целям, которые еще могут
быть и не открыты самому человеку, ради будущих поколений, ради исполнения
благого замысла Божьего.

И тогда мы с особой остротой
прочитываем пронзительные слова Иосифа, сказанные в египетском дворце его
братьям (Бытие 45:4-8): «И сказал Иосиф братьям своим: подойдите ко
мне. Они подошли. Он сказал: я – Иосиф, брат ваш, которого вы продали в Египет;
но теперь не печальтесь и не жалейте о том, что вы продали меня сюда, потому что
Бог послал меня пред вами для сохранения вашей жизни… Итак не вы послали меня
сюда, но Бог, Который и поставил меня отцом фараону и господином во всем доме
его и владыкою во всей земле Египетской».

Перевод Писания как пространство Встречи

Что
касается практических задач, то, возможно, сегодня нам стоит знакомить
современного нецерковного человека с Библией в том числе и как с великой Книгой
(а не только как с источником богослужебных текстов, вероучительных истин,
аргументов в межконфессиональной полемике и т. д.), чтобы помочь ему услышать
обращенное к нему вечное слово Божие. Может быть, он не станет сразу
христианином, но если начнется диалог Духа и души, это уже немалая ценность.

Примером
такого подхода (безусловно, далеко не идеальным) я могу считать нашу работу в
Институте перевода Библии (ИПБ), основанном в 1973 году в Стоклгольме и ныне
действующем в России, а также в наших партнерских организациях – библейских
обществах и Летнем институте лингвистики. Мы – православные, протестанты и
католики, которые никогда не говорят об экуменизме, но сообща делают дело,
которое считают важным. Многим это кажется подозрительным, для многих
достаточно русской и церковнославянской Библии, а христиане разных конфессий, с
их точки зрения, должны сидеть по разным углам и не общаться, как некогда иудеи
с самарянами…

Мало
кто из москвичей помнит, что живет в многонациональной стране, и, более того, в
многонациональном городе. Немногие осознают, что в нашей стране далеко не все
жители национальных «окраин» способны общаться на русском языке, а для тех, кто
способен, это общение зачастую сводится к улице, рынку и телевизору. И
практически никто не знает, что из сотни народов, родина которых – Россия,
полная Библия существует на языке только одного (русского), да и Новый Завет –
лишь на 14 языках[8]. Наконец,
совсем мало кто может представить себе, что человек, даже неверующий, даже
хорошо владеющий русским, когда впервые услышит или прочитает Слово Божье на
своем родном языке, может заплакать. Может сказать: “а я всегда думал, что
Иисус – бог русских, но теперь я вижу, что это не так!” Или даже: “у меня такое
чувство, будто Он пришел на нашу землю, прошел по нашим селениям…”

Мы не
ставим своей целью обратить наших читателей к вере (хотя такие обращения
постоянно происходят), мы не называем себя миссионерами (хотя миссионеры разных
конфессий широко пользуются нашими изданиями), но мы хотим обеспечить встречу
читателя и текста. Мы стремимся приготовить путь Господу, убрав с него ненужные
препятствия. Наша задача – выстроить мост между читателем и текстом, а что
именно произойдет на этом мосту – дело двух свобод, свободы человека и свободы
Бога, ограничивать которые мы не вправе, да и не в состоянии.

Мы во
многих отношениях переводим Библию не совсем так, как делали это сто или тысячу
лет назад (хотя и тогда переводили далеко не одинаково). Сегодня мы не создаем
нового литургического языка, как делали это Свв. Кирилл и Мефодий, мы
ориентируемся скорее на существующую литературную норму языка перевода. Сегодня
мы не отправляем молодого миссионера, как отправили в свое время Св. Макария
Глухарева, в далекий край – проповедовать среди местных жителей, учить их язык
и переводить на него Писание. Мы готовим переводы для домашнего чтения, а не
для литургического использования – ведь наш современник, вне зависимости от его
принадлежности к Церкви, как правило, знакомится с Писанием дома, а не за
богослужением.

Мы
работаем обязательно в группе. Переводчики – всегда носители языка перевода,
так же, как и филологические редакторы, ведь только тот, кто от колыбели
говорит на языке, способен использовать все его тонкости, почувствовать всю
красоту. Нередко такие переводчики и редакторы – неверующие, иногда они вообще
мусульмане (ведь есть и такие народы, среди которых христиан просто нет). Мы не
ставим своей целью обратить такого переводчика в христианство, хотя такое
нередко происходит по мере его знакомства с Божьим Словом.

Переводчику
помогает богословский редактор, который изучил и языки оригинала,
древнегреческий и древнееврейский (переводчик обычно ими не владеет), и язык
перевода. Все наши богословские редакторы – христиане, но они принадлежат к
разным конфессиям. Мы постоянно говорим, что стремимся к межконфессиональному
переводу, который не смутит представителей ни одной из основных христианских
общин, но, конечно,мы понимаем, что любой перевод так или иначе отражает черты
его создателей. Богословскому редактору, в свою очередь, помогает консультант,
обладающий большим опытом и работающий с несколькими проектами сразу.

Итак,
новый перевод делается вне церковных учреждений. В группе собираются люди
разного происхождения, убеждений, даже разной веры и сообща работают над
текстом. Хотя мнение церковных властей и рядовых верующих обязательно
выслушивается и тщательным образом учитывается, но за советом и помощью члены
переводческой группы обычно обращаются не к своему священнику, епископу,
пастору или мулле, а к специалистам по библеистике и лингвистике.

Люди,
далекие от нашей работы, нередко говорят, что сегодня мы должны по возможности
воспроизводить опыт святых прежних веков, то есть обращать другие народы в свою
веру и переводить Библию лишь в качестве инструмента такого обращения. Делать
это, по-видимому, должны если не святые (кто же сам признает себя святым?), то,
по крайней мере, люди глубоко церковные и исключительно в рамках церковных
учреждений.

Но на
самом деле примеры такой работы в стиле прошлых веков найти в нынешней России
практически невозможно. Есть миссионеры, есть проповедники, но они работают во
многом по-иному, чем их предшественники много веков назад. И это вполне
естественно в изменившемся мире. Соответственно, меняется и стиль работы
переводчиков.

Советская
власть, как это ни парадоксально, во многом расчистила нам дорогу, подготовив
кадры национальных переводчиков и создав общее культурное пространство, которое
надолго пережило ее саму. И, помимо сугубо религиозных задач, наши переводы,
полагаю, помогают сохранить это пространство и наполнить его новым содержанием.
Сегодня можно услышать: языки Севера вымирают, зачем переводить на них
библейские тексты? Во-первых, это нередко сильное преувеличение: языков,
которые действительно обречены на исчезновение, не так уж и много. Гораздо
больше языков, чье будущее представляется неопределенным. Все сильнее сегодня
стремление к национальному возрождению среди так называемых “малых народов”
(хотя ни один народ не мал для Бога, ни один не может назвать себя великим
перед Ним), и оно обычно тесно связывается с возрождением “традиционных
религий” – как правило, речь идет о язычестве. Мы не знаем наверняка, будут ли
через сто лет говорить на том или ином языке, но если будут – пусть это будет
язык не только шаманов, но и язык пророков и евангелистов.

Если
же говорить о тех народах, для которых традиционная религия – ислам, то и тут
немаловажно, каким будет этот ислам через полвека. Слепо-воинственным, не
знающим, что пророк Иса и есть тот самый Иисус, которому поклоняются христиане,
а упомянутая в Коране священная книга Инджиль и есть их Евангелие? Или этот
ислам будет все же религией мира, религией уважения к “народам книги”, к
которым мусульмане причисляют своих собратьев по Аврааму – христиан и иудеев?
Чтобы научиться жить в мире, мы должны лучше узнать друг друга, и, может быть,
больше всех для мира в Чечне сегодня делают наши переводчики Нового Завета на
чеченский язык…

Впрочем,
и языки, на которые давно переведено Писание, могут обогатиться новыми
переводами, предназначенными для домашнего чтения. Когда в советские годы
переводы библейских книг, выполненные С.С. Аверинцевым и другими филологами,
выходили в сборнике “Литература древнего Востока” из “Библиотеки всемирной
литературы”, то эта ситуация была исключительной и вынужденной – советский
государственный атеизм не потерпел бы никакого другого распространения Слова
Божьего. Но нельзя сказать, что с уходом атеистического режима роль этих
переводов свелась к нулю. Сегодняшний читатель больше склонен к
самостоятельному поиску, чем читатель советский, и для этого у него неизмеримо
больше возможностей.

Открывая
Книгу, в которой он изначально видит памятник древней литературы, он встречает
Бога. И Бог готов пойти на такую встречу, у Него нет недостатка в смирении.

Библия и вызовы современности

Называя
Библию прежде всего текстом, мы можем ответить на некоторые идеологические
вызовы, которые бросает нам современность. Благоговение перед Писанием возможно
только внутри общины верующих, но уважение к древнему тексту – требование
обыкновенной интеллектуальной честности, оно касается всех.

Бог
по-прежнему говорит современному человеку через Свое Слово, через Писание, даже
если оно все чаще воспринимается вне всякого религиозного контекста. Требования
«не читать Библию без наших комментариев к ней» выглядели бы не просто утопией,
но и некоторой надменностью по отношению к самому Слову, которое будто бы
неспособно обойтись без нашего посредничества.

Но
что же делать со всеми фантастическими реинтерпретациями библейских текстов в
духе Блаватской или Фоменко? Да, можно сказать, что Библия там становится не
столько источником вероучения, сколько источником материала для заранее
заданной цели – но, ответят нам, не так ли использует Библию и христианское
благочестие, когда, например, видит в вавилонских младенцах, которых нужно разбить
о камень (Псалом 136:9) нечистые помыслы, а не живых детей? Разница, пожалуй,
только в том, что Блаватская или Фоменко, в отличие от экзегетов-аллегористов,
никоим образом не принадлежат к стволу, выросшему из корней Священного Писания.
Их цели и методы внецерковны и во многих отношениях антицерковны, но рядовой
читатель не всегда это видит, да и церковность для него зачастую не авторитет.
Почему это священники, думает он, узурпируют право толковать Библию? Почему бы
им не вступить в равноправный диалог с Блаватской или Фоменко?

Сделав
Библию материалом (или, точнее, расширив рамки применимости этого материала),
современный человек, особенно постмодернист, опробует на ней все новые
интеллектуальные модели. Так возникает фрейдистское, феминистсткое и прочие
прочтения Библии, зачастую основанные на принципе: “интересно, а что получится,
если…?” Можно протестовать против этих подходов, но сами по себе протесты мало
помогут. Тут придется давать ответ по существу, назвать оппонентов шарлатанами
и фальсификаторами будет явно недостаточно (даже если само по себе такое
именование вполне справедливо).

Основой
новой апологетики может стать именно обращение к Библии как к тексту. Верить
ли, что эта книга есть богодухновенное Писание – индивидуальный выбор каждого,
но относится к ней как к связному и осмысленному тексту обязан всякий
добросовестный исследователь..

Например,
феминистки призывают счесть исторически обусловленными и устаревшими те
библейские пассажи, в которых женщина не равна мужчине, и переводить текст
Писания так, чтобы Отец именовался Родителем, а Сын – Ребенком, а иначе
ущемляется достоинство матерей и дочерей. В ответ на их требования можно
привести читателю удивительные места Ветхого и Нового Завета, в которых
достоинство и величие женщины раскрываются в полную силу, как ни в одной другой
книге того времени. Книги Руфи, Есфири и Иудифи – где в древних памятниках
письменности мы найдем нечто подобное? И кого из мужчин Церковь Нового Завета
величает превыше херувимов и серафимов, как простую Девушку из Назорета?

Но не
всем это очевидно, это нужно показывать современному читателю, причем если мы
хотим быть поняты – показывать на том языке, который понятен ему, а не на том,
который привычен нам. Довод “феминизм плох потому, что нецерковен”, годится только
для аудитории, для которой церковность – безусловная, неоспоримая ценность; для
остальной, гораздо большей части аудитории он может быть воспринят с точностью
до наоборот: «плоха та церковь, которая не принимает в свои объятия такое
замечательное учение, как феминизм». Но для неверующего человека может быть
убедителен другой довод: «феминистическое (фрейдистское, фоменковское,
эзотерическое и проч.) прочтение Библии не отдает должного самой Библии».

Различные
христианские общины по-прежнему далеко не едины в своей интерпретации
библейских текстов, но сегодня эти тексты все чаще читаются вне
конфессионального контекста. Так возникает феномен Библии как основы для
межконфессионального диалога, основанного на стремлении прежде всего понять (не
переубедить) оппонента. Более того, все чаще мы замечаем, что границы различных
способов толкования Писания проходят перпендикулярно конфессиональным границам.
Сторонники буквального толкования, которые видят в Библии текст, записанный
«под диктовку» Бога, найдутся среди католиков, протестантов и православных, так
же как и сторонники радикальных критических методов, не говоря уже о спектре
мнений между этими двумя крайностями.

Можно
задуматься и о социальной значимости текстуального подхода к Библии.
Современное (пост)христианское общество построено на библейских ценностях, хотя
в массе своей оно не осознает этого. Так возникают разговоры об
«общечеловеческих ценностях», которые суть ни что иное, как вторая моисеева
скрижаль без первой. Не стоит ли постоянно напоминать обществу о его истоках и
о том, что вторая скрижаль без памяти о первой работает лишь в силу инерции,
причем все слабее и слабее? Сделать это можно, обратившись напрямую к
библейскому тексту. Вы ищете собственные корни? Вы хотите понять, откуда
взялись основания современного общества? Тогда посмотрите вот в этот древний
текст. Верить в Бога или нет, это личный выбор каждого, но то, что слова «не
убий» и «не укради» впервые прозвучали в этом тексте и не могут быть от него
отделены – факт, который невозможно оспорить, о котором стыдно забывать.

Вызовы
Церкви и ее традиции истолкования Библии со стороны постмодернизма,
секуляризации, глобализации, новых информационных технологий – очень серьезные
вызовы. Что с ними делать – нам сегодня не всегда понятно. Но уже понятно, что
попытки не выпускать Библию из
церковных стен уже не могут увенчаться успехом. И в этом не наша слабость, а
наша сила. Библия может и должна становится средством миссии, христианского
свидетельства в этом мире. И, возможно, как в IV веке Церковь изучила, преобразила и
присвоила высшие достижения языческой философии, так и сегодня перед ней стоит
задача творческого освоения и воцерковления тех современных направлений
гуманитарной мысли, которые нецерковны по своему происхождению, но могут быть
полезны Церкви. Пример такого направления – литературный анализ текстов и
техника литературного перевода. Увидим, насколько удастся нам справиться с этой
задачей.

[1] К.С. Льюис, Письма
к Малкольму
, собрание сочинений, том 8, Москва, 2000, с. 372.

[2] Английское
слово ‘criticism’ лучше
всего перевести как ‘анализ’; literary criticism не имеет никакого
отношения к литературной критике, т.е. к написанию рецензий на
произведения современных авторов.

[3] R. Alter, The Art of Biblical
Narrative
, New-York, 1981, p. 12-13.

[4] Alter, ук. соч.

[5] Цит. по Alter, ук. соч.

[6] Noble P.R. Esau, Tamar and Joseph: Criteria for Identifying
Inner-Biblical Allusions
, в журнале Vetus Testamentum, LII (2002), 2, pp. 219-252

[7] Alter, ук. соч., сс. 22,113.

[8] До революции
1917 года это были калмыцкий, марийский, татарский, чувашский и эрзя-мордовский
языки. В последние десятилетия к ним добавились изданные ИПБ Новые Заветы на
адыгейском, алтайском, балкарском, кабардинском, коми, осетинском, тувинском и
удмуртском языках, равно как и новые переводы на калмыцкий, марийский и
татарский.

Дата публикации: 15.01.2004